Сравнение греха с камнем вошло в русский язык: "камень на душе/на сердце", "как камень с души свалился", "окамененное бесчувствие", "держать камень за пазухой". В дневнике 1889 г. Толстой также сравнивает себя с камнем, а Бога – с водой омывающей его:

"… разумеется я в том, что во мне хорошо, ничто иное, как орган Бога, я выражаю, передаю то, что он в меня не то, что вложил раз навсегда, а то, что он в меня вкладывает, через меня проталкивает. А я то горжусь! Как бы гордился камень, загораживающий проток ключа, тем, что из него идет вода, поящая зверей и людей. Но камень гордится, что он чист и не портит воду. И то неправда: он бы испортил воду, коли бы не та же вода обмыла и обмывала его" (50, 154).

В этой развернутой метафоре выражены принципы традиционной христианской антропологии: безгрешен лишь сам Господь Бог, все доброе в человеке – от Бога, а злое – от падшей природы человека, которыйсклонен обожествлять себя и гордиться теми достоинствами, которыми наградил его Творец,не только создавший человека по образу и подобию своему, но и благодатью своей очищающий от грехов, которыми человек запятнал образ Божий в себе. Такое понимание теодицеи явно противоречит утверждениям Бердяева, что Толстой не видел ни греха, ни зла, поскольку остался в плену просветительской иллюзии о чистоте человеческой природы.

Внутренний круг исповедального космоса Толстого составляют его личные прегрешения. Двери во "внутренние покои" широко открывают его дневники. "Умереть хочется – грешен", - признается Толстой в дневнике 24 октября 1889 года. Практически ежедневное отсечение греховного было свойственно Толстому в течение всей сознательной жизни: он, подобно Бенджамену Франклину (который был очень популярен в России), вел постоянную нравственную работу по оценке мельчайших поступков и помыслов. Толстой старательно развивал в себе чувствительность к греху, доводя ее до мгновенной и почти физической реакции: